Интервью

 
14.06.2016

Евгений Водолазкин: «Всё в человеческой душе, а не в обстоятельствах»

Евгений Водолазкин, российский литературовед и писатель, автор романа «Лавр», отмеченного премией «Большая книга» и переведённого на 23 языка, посетил Калининград в рамках фестиваля «С книгой в XXI век», который проходил в рамках всероссийского библиотечного конгресса.  Предлагаем вашему вниманию  фрагменты его встреч с калининградскими читателями.

О житиях

«Лавр» - очень странный роман, первый в истории литературы роман, написанный в форме жития. Были в литературе более или менее приближающиеся к этой форме тексты, но чтобы житие, написанное современными литературными средствам… насколько мне известно, такого не было. Это может быть и плюсом, и минусом, потому что новые вещи как привлекают, так и отталкивают. Роман «Лавр» использует жанр очень древний, как ни странно, этот жанр более древний, чем сами жития, чем христианство. Дело в том, что христианство, когда стало создавать жизнеописания святых, использовало античную форму мифов о героях. Литература – вещь преемственная, она не возникает всякий раз из ниоткуда, всегда берёт что-то из старого. Христианский святой – это тоже герой. Жанр жития имеет невероятную энергетику, есть масса жанров, которые пишут о разных вещах, но житие структурно, как сейчас принято говорить, заточено на то, чтобы описать героя. Ни один из современных жанров такой энергетикой не обладает. <…> «Лавр» оказался интересен для тех, кто верит в Бога, но в равной степени и для тех, кто не верит в Бога, потому что и перед верующими, и перед неверующими стоит одна проблема – смерть.

О тривиальных сюжетах

В «Авиаторе» я придумал начало: человек просыпается на больничной койке и ничего не помнит. В своё оправдание скажу, что такое начало встречается не только в тривиальных жанрах, но есть, к примеру, замечательный писатель Эрик-Эмманюэль Шмитт, который это тоже использовал. У Шмитта есть потрясающая пьеса «Маленькие супружеские измены», где он описывает, как человек просыпается после катастрофы и его жена начинает открывать для него его мир. Он спрашивает: «Кем я был в прошлой жизни?». Она говорит: «Художником». Он спрашивает: «А каким я вообще был человеком?». Она отвечает: «Ты был таким человеком, которого не выгнать из дому, мне было жаль, что ты всё время сидишь и работаешь». Далее разыгрывается пьеса и выясняется, что он шлялся со страшной силой, его было не затащить домой, а она очень страдала. Это пример того, что тривиальный жанр и тривиальный сюжет могут послужить материалом для совершенно замечательной пьесы. Мой герой примерно так же начинает: он просыпается и ведёт главный диалог со своим врачом, который советует ему записывать то немногое, что он помнит. Он начинает вспоминать и возвращает себе человеческий образ. «Авиатор» можно назвать романом о времени, о памяти и о вине. В каком-то смысле эта книга об истории, но не о той большой истории, которая перемалывает всех своими жерновами, а о личной истории, самой важной для человека.

О колотушках и финских молочницах

Идея создания «Авиатора» во многом связана с чтением Дмитрия Сергеевича Лихачёва и беседами с ним. У него есть великая книга «Воспоминания», где он жалеет, что уходит нечто такое, что не попадает ни в один учебник истории. Например, в Петербурге мостили улицы такими шестиугольными деревянными плашками, торцами, это было дешевле камня. Торцы часто выходили из строя, тогда их начинали менять: заколачивали новые шестиугольники специальной колотушкой. И Лихачёв вспоминал, что это был постоянный звук Петербурга, мостовые эти всё время ремонтировались. А теперь этого звука нет. Ещё он говорил о характерном крике финских молочниц, они привозили замечательное молоко и кричали с сильным финским акцентом – и это тоже звук Петербурга, который теперь исчез. Меня тогда эта идея изумила и заворожила, я подумал, что есть передний край истории – крики финских молочниц, звуки колотушек, те звуки, краски, фразы, под которые делалась история. Но большая история осталась в учебниках, а подобное вообще исчезло, что с экзистенциальной точки зрения показалось мне жутким. Я решил, что это нужно в какой-то степени возродить, и когда уже писал роман, понял, что личная история человека – это как раз те мелочи, которые формируют личность в её неповторимости. Поверьте мне, человек, который рос под крики финских молочниц и звуки колотушек, несколько иной, чем тот, кто рос под звук проходящего метро. Всё это накладывает отпечаток, в истории нет случайностей.

О дворниках и вечности

Я не сразу пришёл к писательству, сначала хотел быть дворником. У нас был дворник, который поливал двор из шланга и ни разу не позволил мне полить, что меня приводило в полное бешенство. И я представлял себе, что вырос и красивый 22-летний поливаю двор, а сгорбленный старый дядя Костя Муромцев просит полить из шланга. А я ему говорю: «Нет, Константин Петрович, ты не сможешь, ты такой ветхий, такой старый, скрюченный, я тебе не дам поливать двор» (смеётся). В моих мечтах это было. А дядя Костя Муромцев был очень скромным человеком, я сейчас на ходу вспоминаю его. Он чинил как-то раз лестницу, залил ступеньки цементом и написал на них: «К.П.Муромцев». Надпись замерзала день, и я помню, как он подходил и смотрел на неё, тихо любовался – это было его соприкосновение с вечностью. А потом что-то у него замкнуло, он пришёл с мастерком и всё замазал. Кто-то, наверное, ему сказал об этом нарциссизме, и надписи той не осталось. В том возрасте, когда я мечтал быть дворником, я даже думал, что, может быть, и я на какой-нибудь лестнице нарисую «Е.В.Водолазкин» и прославлюсь на века.

О душах россиян

Вопрос о том, что происходит сегодня в душах россиян, нельзя не ставить, но я обычно души россиян исследую по своей собственной. Вы знаете, если брать именно моё ощущение, как частицы общества, то, на мой взгляд, эти души немножко успокоились, и это очень хорошо. Отчего происходят революции и войны? От того, что в душе каждого конкретного россиянина сидит беспокойство. Один персонаж написал, что верхи не могут жить по-прежнему, а низы не хотят. А почему низы не хотят? Потому что они озлоблены. Нет злобы абстрактной, которая висела бы в воздухе, есть злоба только в каждой конкретной человеческой душе. И вот когда в этих душах поселяется плохое электричество, чёрная энергия, одна душа с её неприятностями начинает резонировать с другой душой. Когда количество таких агрессивных душ достигает критической массы, возникают революции и перевороты.

Состояние тех душ, которые я могу наблюдать, вполне нормальное и вменяемое. Сейчас существуют в обществе свои истерики, но в целом той дикой злости, которая всё перевернула в 1917-м году, нет. Мне кажется фундаментальным нашим успехом, что мы перестали идти друг на друга стенка на стенку, при всех сложностях и при всей некрасоте нашей жизни. Мы, наконец, обрели каждый свою нишу - каждая партия, каждая идеология, - и стало понятно, что никто, в общем-то, на нишу соседа не претендует. То ли это, то ли ещё что-то ослабило в обществе градус агрессии, который в 1990-е был невероятно велик. Несмотря на массу вещей, которые мне не нравятся, вроде стиля телевизионных программ, стиля организации общества и прочего, есть вот это крупное «НО»: общество несколько успокоилось, и агрессии в том виде, в каком она перехлёстывает и рождает перевороты и войны, сегодня нет.

О любимом

Я очень люблю всю классику – русскую и нерусскую. Пушкин, Достоевский, Толстой, Лесков и особенно Гоголь с его мистикой и метафизикой. Бесконечно люблю Марселя Пруста и Томаса Манна, особенно его «Волшебную гору» - это роман о времени. Набокова очень любил и сейчас ценю его как блистательного стилиста, но юношеского трепета у меня уже, наверное, нет. Бродский – один из моих любимых поэтов, это в чистом виде гениальность. Знаете, когда начинается гениальность? Вот я литературовед и заточен на то, чтобы разбирать стихотворения и понимать, как они сделаны. И я, в общем, знаю, как сделаны стихи Бродского, что это сцепляется с тем-то, а здесь использован такой-то приём. Но почему они действуют так убойно, я не понимаю. То, что лежит сверх понимания, и есть гениальность.

О символе русской души

В Соловецком монастыре, о котором я пишу в «Авиаторе», были достигнуты самые высокие высоты человеческого духа и были допущены самые грешные грехи. Что творилось на Соловках – это уму непостижимо, причём не только в лагерный период с 1923 года, но и в долагерный, монастырский период: страшнейшая осада Соловков 1667-1676 годов, когда в силу предательства одного из монахов царские войска взяли монастырь и творили там то, перед чем «отдыхает» даже концлагерь. Соловки, может быть, являются символом русской души с её размахом, с такими высотами, которых никто больше не достигал, но и такими преступлениями, которые трудно даже представить.

Удивительная реальная история взята мной из книги Ширяева «Неугасимая лампада». Был на Соловках такой Ногтев, один из начальников лагеря, который, как все вохровцы, любил охотиться. И однажды во время охоты попал в шугу – это крошево льда, которое обладает свойствами болота, из него невозможно выбраться ни вплавь, ни на лодке, оно засасывает всё дальше и потом выносит в открытое море. Ногтев попал в шугу, но ещё был виден с берега. Вышли все вохровцы на берег, один из них говорит: «Прощай, товарищ Ногтев». И вдруг раздаётся голос: «Кто готов со мной пойти на спасение души человеческой?» Все обернулись – это был митрополит Пётр. И тут же несколько монахов и зеков сказали: «Мы пойдём». Заместитель Ногтева закричал: «Не пущу!» - потому что зекам нельзя без конвоя выходить в море. А митрополит ему и говорит: «Так кто ж тебе мешает, плыви с нами, садись в лодку!» И тот просто ушёл с берега. Митрополита с монахами и зеками не было более полусуток, только на рассвете показалась их лодка, все остались живы. Ногтева, без сил, замороженного, митрополит вытащил за шиворот на берег. Такие вещи доказывают, что всё – в человеческой душе, а не в обстоятельствах.

Фото: Виктор Ханевич, библиотека имени А.П.Чехова.

Автор текста : Алена Мирошниченко

Короткая ссылка на новость: http://cultura.gov39.ru/~xboPa