Новости

05.Дек.2012

ЭЙМУНТАС НЯКРОШЮС: «Я НАВСЕГДА И АБСОЛЮТНО СВЯЗАН С РУССКОЙ КУЛЬТУРОЙ»

njakroshusПри поддержке федерального и регионального министерства культуры в Калининграде реализован грандиозный проект: литовский режиссер с мировым именем ЭЙМУНТАС НЯКРОШЮС представил в областном драмтеатре «Идиота» Федора Достоевского в своей интерпретации.  Постановка имела большой успех у калининградского зрителя. С режиссером побеседовала журналист ЕВГЕНИЯ РОМАНОВА.

 

 

Он родился и вырос в крестьянской семье в жемайтийском местечке Шилува, известном всему христианскому миру чудотворным образом Девы Марии. Оказавшись в Калининграде мальчишкой в середине 1960-х, он навсегда запомнил нерасчищенные руины старого Кенигсберга. У нас общая память – еще и потому, что в моем доме есть изображение Шилувской Девы Марии, в рамке под стеклом, подарено лет десять назад знакомыми из Расейняя (18 км от Шилувы). Някрошюс говорит: «Все мы родственники». А я жалуюсь, что мы здесь почти совсем ничего не знаем о литовском театре и не видим его, хотя – казалось бы – рукой подать…

 

…- Со времен моего детства в Шилуве все поменялось, - говорит Эймунтас. –Отремонтировали костел и святилище, построили огромную площадь, пилигрим-центр, две гостиницы. И год от года число паломников увеличивается. Это бизнес. Ежегодный праздник, посвященный святыне, начинается 8 сентября и идет почти десять дней – и днем, и ночью. Я с детства помню, как люди на коленях ходили – и три километра, и пять. И сейчас ходят, и молят об исцелении больных, о благополучии в семье.

 

- Как вы в детстве ощущали, что живете рядом с такой святыней?

 

- Весело было, интересно, много новых незнакомых людей. Но всегда присутствовала мистика – и она, конечно, влияла на подростков. Мы же ничего и не видели – только костел и кино. В классе киноаппарат стоял, кино почти каждый день показывали.

 

 

- В Шилуве ведь театра не было. Когда вы увидели театр впервые – и каковы были впечатления?

 

- Первый раз - поздно, наверное, уже в последнем классе школы. В Шилуву приехал театр из Клайпеды, показывали «Миндаугаса»… Профессионально я в театре оказался случайно, никогда не думал о нем, не мечтал. Это чистая случайность, судьба, я не должен здесь быть.

 

- Ваше отношение к театру любовью назвать нельзя – или все-таки можно?

 

- Я смотрю на театр реально, всегда с дистанции, но не прагматически. Я мог бы жить и без театра. Когда слышу, как говорят: «театр – моя жизнь, без театра не могу», - мне становится как-то стыдно, я краснею. И думаю: почему у кого-то есть это чувство, а у меня нет? Почему я как бедный? Или я вру – или они врут. Где правда, не знаю.

 

- Может быть, дистанция и отстраненность как раз и помогают достичь высот?

 

- Не знаю, но не люблю, когда спекулируют на тему искусства – художники, актеры, режиссеры. Кстати, музыканты почти не спекулируют - и вообще стараются много не говорить…

 

- Как, на ваш взгляд, можно объяснить успех литовской режиссуры в России и своеобразный феномен ее естественного вливания в русскую театральную жизнь?

 

- Я думаю, это преувеличение. Хорошие режиссеры есть везде. Я не считаю режиссуру особо художественной профессией. Режиссер – не писатель, не живописец, он всего-навсего организатор театра, не больше и не меньше. И не надо мистифицировать эту профессию. Хотя сделать культ своей профессии более значительным, прежде всего, стараются сами режиссеры. В театре все-таки главный – актер. В России любят жесткий режиссерский театр, но в других странах уже давно ставка делается на актера.

 

- А что сейчас происходит в литовском театре?

 

- Естественный процесс. Литовский театр приспосабливается к европейскому театру – и мне эта тенденция не нравится. Если сегодня, допустим, в Германии модно делать театр на какую-то тему, то года через два за нее обязательно возьмется и литовский театр. И манера постановки перенимается - это театр жесткий, даже жестокий, эффектный, но психологически не обоснованный. Такое время – такой театр: много каких-то шокирующих публику вещей, много ненормативной лексики. Театру стали нравиться скандалы, стало важно любыми способами обратить на себя внимание.

 

- В Литве есть национальная драматургия, которая пишет не о том, что происходит в Германии, а о том, что волнует литовцев?

 

- Есть, но театр не ставит таких пьес. Всё предопределено, все заранее, без каких-либо предварительных репетиций и просмотров, знают, что публике это будет не интересно.

 

- И как в этом процессе живется вашему театру Meno fortas?

 

- У нас нет труппы, и один человек работает за семерых. Мы стараемся не скулить, что нет денег. Это вечная проблема. Самое главное – есть идеи, тогда не важны ни условия, ни деньги. Литовское государство финансирует нас процентов на десять. Остальное мы зарабатываем сами, сами ищем спонсоров, ездим на гастроли.

 

- В одном интервью вы констатировали падение интереса к театру как к искусству во всем мире. Значит ли это, что современному человеку больше интересно сейчас чистое искусство – например, живопись или музыка, - нежели искусство синтетическое, коим является театр?

 

- Другие области искусства – опера, живопись, графика, литература - мировоззренчески очень сильно продвинулись вперед, а театр отстает. Может быть, причина в некоем театральном каноне. Нас учили, что сцена – это святыня, храм искусства. Театр боится смелых и рискованных идей – лучше и спокойнее сделать канонически. Смотришь на сегодняшние театральные афиши – везде те же названия, что двадцать пять лет назад. Сколько прекрасной прозы, сколько романов в мире написано, - нет, мы опять будем ставить Чехова, Островского и Шекспира. С одной стороны, это хорошо, но если бы мы больше ориентировались на прозу, возможно, перестали бы тормозить.

 

- Странный вопрос сейчас задам: к современной драматургии у вас есть хоть какой-то интерес?

 

- Нет.

 

- Тогда вернемся к прозе. «Идиот» - первая ваша работа с Достоевским. Что было самым по-новому трудным в этом опыте?

 

- Никаких особых трудностей. Конечно, что-то мне в процессе не нравилось – может быть, актеры не те или вообще подход неправильный. Но когда роман ушел уже далеко, невозможно возвращаться, останавливаться и переделывать. Если начал – делай до конца, есть жесткие рамки по срокам выпуска спектакля. Прозаический текст на самом деле очень легко поддается сцене. Я никогда не делаю инсценировки. Собираемся, смотрим, выбираем: вот это место и это место будем делать. Читок у нас не бывает, я их не переношу. Каждый умеет читать и может прочитать самостоятельно, зачем устраивать общие читки? Мы разговариваем, а потом постепенно переходим к репетиции. Это даже не репетиции, а совместное времяпрепровождение.

 

- Когда вы приступаете к совместному времяпрепровождению с актерами, насколько спектакль уже готов в вашей голове?

 

- Я в интуитивный путь не очень верю. Точнее, верю, что есть режиссеры, которые приходят на репетицию, начинают импровизировать – и у них прекрасно все получается. Если я не готов к репетиции, прихожу и говорю артистам: у меня нет сегодня никаких идей, давайте разойдемся, встретимся завтра или послезавтра. Такое бывает, идеи посещают не каждый день. Иногда смотришь, смотришь в текст – и ничего не видишь. Иногда несколько дней подряд все складывается хорошо, а потом – большая яма, стоп – и стоишь несколько дней. Зачем мучиться и искать решения на репетициях? Расходимся – и ждем.

 

- Артист у вас на репетициях имеет право слова?

 

- Конечно, хорошие идеи принимаются.

 

- Как часто вы проводите творческие лаборатории и мастер-классы – и в каких форматах это происходит?

 

- Сначала идет отбор в Интернете, потом приезжают, допустим, пятьдесят человек, из которых я отбираю пятнадцать. Никаких лекций и общих слов о театре, берем конкретный материал и начинаем его решать – от вступления через развитие действия к кульминации и развязке. Очень конкретно стараюсь работать с актерами, чтобы не было много облаков (смеется). Стараюсь делать лаборатории в разных городах Европы. К сожалению, времени уходит много, очень устаешь – за семь-десять дней столько отдаешь, что потом месяца два приходится собирать себя.

 

- Вы как-то жаловались, что нет хороших переводов «Фауста» на литовский язык. С «Идиотом» в этом плане не было проблем?

 

- Перевод хороший. Наверное, Достоевского нельзя плохо перевести. Он такой мощный писатель, что пробивает чужой язык – и начинает действовать напрямую. Русская литература девятнадцатого века вообще хорошо переводилась на литовский. Раньше почти все переводчики были филологами по образованию, учились или жили в России, идеально знали литературный русский язык.

 

- В вас осталась какая-то частичка советского человека?

 

- Все-таки я прожил в Советском Союзе сорок лет. Это было время и самых красивых моментов жизни и, может быть, самых грустных. Но одно несомненно - я навсегда и абсолютно связан с русской культурой.